И снова о реальности придуманных миров
Jan. 12th, 2026 08:47 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
luz_das_estrelasВопрос, описывает ли художественная литература мир или же является просто текстом — наверно, главный вопрос в восприятии литературы. Как неявно следовало уже из книг Сервантеса, именно тот факт, что книги кажутся выдумкой, снижает их ценность — иначе жители некоего селения в Ламанче едва ли сожгли бы рыцарские романы, которые столь сильно впечатлили Дон Кихота.
И конечно, тогда встает понятное противоречие — с одной стороны, книги, которые описывают полную выдумку, вроде бы не имеют ценности, а с другой, книги, которые описывают только очевидные, обычные и хорошо известные вещи — очень часто скучны именно из-за обыденности (наверно, каждый в детстве и юности хотя бы раз, узнав, что события книги или фильма происходят в наше время и в совершенно обычном месте, откладывал книгу или выключал телевизор, говоря: “Какая скука!”). Истина оказывается посередине. И тогда встает вопрос, как мы воспринимаем художественную литературу, которая явно не является документальной хроникой, пусть даже художественно обработанной (которой, с достаточно хорошей точностью, можно считать многие исторические романы или биографические фильмы).
Обычно в то, что события происходили именно так, как описано в книге, верится в основном в детстве. Поэтому в детстве верится в Деда Мороза, поэтому в детстве хочется пригласить в гости слона (“Слон” Куприна), и так далее. А по мере взросления, кажется (по крайней мере точки зрения житейского здравого смысла (ЖЗС)), что должна выстраиваться резкая и почти непроницаемая грань между миром книг и обыденной реальностью (слово “обыденная” здесь очень существенно), и существование этой грани и порождает фразы типа “так бывает только в кино”. Собственно, чем и отличался Дон Кихот — тем, что у него такая грань то ли не возникла совсем, то ли исчезла в некоторый момент под влиянием множества прочитанных рыцарских романов.
А потом в некоторый момент грань между книгой (или кино) и обыденностью вдруг появляется — как обычно говорят, это случается в момент, когда понимаешь, что Деда Мороза не существует. В этот момент у очень многих меняется и отношение к книгам.
Одни читатели начинают говорить, что книгу надо оценивать отстраненно, смотря на нее с позиции языка, литературной техники, этических категорий, изображения духа времени… И такое видение может появиться достаточно рано — именно по этим соображениям один из моих близких друзей, прочитав в 10 лет “Мертвые души”, полюбил классическую литературу — впрочем, про этот взгляд на литературу мы поговорим чуть позже.
А другие готовы принимать книгу как “временную реальность”, существование они которой допускают на время чтения (или соответственно просмотра спектакля) в чисто развлекательных (либо воспитательных) целях (ярким примером чисто развлекательной книги, основанной на полной выдумке, является, конечно, “Наследник из Калькутты” Штильмарка), эта реальность может завлекать, и весьма сильно, вызывая заметный эмоциональный отклик, но вот закрывается последняя страница или опускается занавес, и эта реальность перестает существовать. Более того, если эта реальность временная, то она постепенно стирается и из памяти читателей — и не случайно многие художественные книги, образующие “временную реальность” (как, скажем, иные детективы), и издаются плохо, на низкосортной бумаге, словно книга годится быть прочитанной лишь один раз, брошенной в мусорный ящик и забытой. Конечно, именно это происходит со многими книгами — и не случайно многие авторы прошлого, в общем-то подчас и не очень далекого, быстро забываются — кто сейчас помнит книги таких писателей, как, например, Ф. Гладков, Панферов, Коптяева? Собственно, именно эффекту забвения мы и обязаны утверждением (являющим собой по сути “ошибку выжившего”), что раньше литература была лучше, ведь посредственные книги из прошлого забыты за исключением разве что слишком одиозных примеров типа стихов графа Хвостова, показывающих, “как не надо делать”, а вот посредственные современные книги способны быть на слуху довольно долго.
Помимо “временной реальности” встречается вариант, когда читатели воспринимают книгу как описание реальных событий, которые где-то происходили, и в таком случае кажется, что книга осмысленна примерно как историческая хроника событий в далекой стране. Так, в литературе 19 века было понятие “Руритания”, название типичной придуманной страны, и соответственно существовал жанр “руританский роман” — так как мелких европейских государств тогда насчитывались десятки, если не сотни, то всегда можно было утверждать, что дело происходит в подобной придуманной стране (в своем роде “эргодическая гипотеза”), типичным примером такой книги, вернее, ее экранизации, являются “Приключения принца Флоризеля”, где действие происходит в придуманной стране Бакардии, собственно, в духе Руритании можно трактовать и более поздние произведения разных авторов, от “Трех толстяков” до “Орсинийских историй”. И такое понимание осмысленно с одной точки зрения — оно переводит произведение из категории выдумки в категорию исторической хроники, повышая его значение в глазах многих читателей. Собственно, такой же подход применим и к НФ, учитывая гипотезы параллельных миров, имеющих вполне серьезную физическую основу в виде теорий мультиверса и струнного ландшафта. Впрочем, это решение явно устраивает не всех читателей — как минимум из-за того, что естествен вопрос: “Почему меня должны интересовать события, произошедшие в отдаленном от меня городе?” (и не важно, отдален этот город от читателя в пространстве или во времени), а возможно, что такой город вообще не найти на карте, как Старгород или Арбатов. Значит, нужен иной критерий осмысленности книги.
А вот понимать книгу отстраненно, анализируя ее с точки зрения языка и литературной техники, задаваясь ответом на поставленные в книге морально-этические проблемы, ища ответ на вопросы, поставленные современностью, и видя в книге описание современного автору мира (даже если автор пишет о прошлом или о придуманном мире), и отодвигая в сторону свои симпатии и антипатии — занятие, как известно, весьма почтенное. Более того, часто встречается убеждение, что именно такое понимание книг и является правильным или близким к идеалу — потому ли, что оно требует работы интеллекта, а эмоциональное восприятие книги может ее не требовать, потому ли, что кажется, что через такое изучение книги мы приближаемся к ее пониманию самим автором, потому ли, что морально-этические проблемы всегда считались очень важными, а язык явно или неявно считается главным критерием литературного таланта (явно превосходящим, скажем, необычность сюжета). Герои и миры становятся лишь инструментами автора для выражения своего таланта и решения литературной задачи (на этом мотиве настаивал Марсель Пруст, но над этим мотивом посмеялся Дуглас Адамс в “Автостопе”, описывая поэзию вогонов и мнение о ней ее же автора), а задаваться вопросами о дальнейшей судьбе Галадриэль, Тиля Уленшпигеля или даже Евгения Онегина кажется не более уместным, чем искать на карте мокрый луг Васильева или задаваться вопросом о характерах охотников на привале, написанных Перовым. А тот же Дон Кихот воспринимается лишь сатирическим персонажем, каких не бывает в жизни, написанным единственно с целью высмеять интерес к рыцарским романам, наподобие “хорошего мальчика” из соответствующего рассказа Марка Твена, полного благородных побуждений и терпящего провал за провалом, выписанного с целью высмеять детские назидательные истории.
Разумеется, воспринимать многие книги, прежде всего те, где никто не вызывает заметных симпатий, а именно к этой категории относятся многие произведения Гоголя и Чехова, литературный уровень которых неоспорим, и не только они, именно так, отстраненно — наиболее естественно. Но дело в том, что симпатии читателей к героям — явление вовсе не редкое и из-за этого отнюдь не достойное пренебрежения и едва ли заслуживающее осуждения. Более того, плохо выписанные герои не вызывают отклика у читателей и быстро забываются, поэтому кажущееся противоречие между художественной техникой и сюжетом заметно теряет силу.
Поэтому рождается следующий уровень понимания, вбирающий предыдущие — герои и мир книги снова оживают, переставая быть лишь инструментами автора. Но оживают на более высоком уровне — герои становятся символами, “вечными образами”, а значит, они появляются не только в книгах, из которых они произошли, но сходят с их страниц и приходят в мир вокруг (более того, психология показывает, что мозг способен одинаково сильно переживать события реального мира и события, описанные в книгах). И более того, читатели начинают узнавать этих героев в окружающих людях, а то и в себе. А это приводит к тому, что книжный мир оживает, и читатели становятся соавторами мира — так и вспоминается, как в одной из лекций музыковеда Ивана Соколова утверждалось, что у любого музыкального произведения не один автор — композитор, который его написал, а еще множество людей, от мастеров, изготовивших музыкальные инструменты, до зрителей, и то же вполне применимо к литературе. И это осмысленно — потому что без читателей книга не живет. А значит, качественный текст имеет способность перерасти в целый мир, и это касается не только НФ и фэнтези — об этом же говорит, например, успех дней Достоевского. И именно поэтому возможны “вечные образы”, и именно поэтому мы можем встретить в жизни и Дон Кихота, и Гамлета, и Пьеро с Мальвиной… а значит, и эльфов. Поэтому выдумка перестает быть выдумкой и начинает жить, и более того, согласно взгляду некоторых публицистов, миры вроде бы придуманные могут оказаться более реальными, чем мир обыденный, и они оживают благодаря читателям. И этот вывод кажется вполне осмысленным.
И конечно, тогда встает понятное противоречие — с одной стороны, книги, которые описывают полную выдумку, вроде бы не имеют ценности, а с другой, книги, которые описывают только очевидные, обычные и хорошо известные вещи — очень часто скучны именно из-за обыденности (наверно, каждый в детстве и юности хотя бы раз, узнав, что события книги или фильма происходят в наше время и в совершенно обычном месте, откладывал книгу или выключал телевизор, говоря: “Какая скука!”). Истина оказывается посередине. И тогда встает вопрос, как мы воспринимаем художественную литературу, которая явно не является документальной хроникой, пусть даже художественно обработанной (которой, с достаточно хорошей точностью, можно считать многие исторические романы или биографические фильмы).
Обычно в то, что события происходили именно так, как описано в книге, верится в основном в детстве. Поэтому в детстве верится в Деда Мороза, поэтому в детстве хочется пригласить в гости слона (“Слон” Куприна), и так далее. А по мере взросления, кажется (по крайней мере точки зрения житейского здравого смысла (ЖЗС)), что должна выстраиваться резкая и почти непроницаемая грань между миром книг и обыденной реальностью (слово “обыденная” здесь очень существенно), и существование этой грани и порождает фразы типа “так бывает только в кино”. Собственно, чем и отличался Дон Кихот — тем, что у него такая грань то ли не возникла совсем, то ли исчезла в некоторый момент под влиянием множества прочитанных рыцарских романов.
А потом в некоторый момент грань между книгой (или кино) и обыденностью вдруг появляется — как обычно говорят, это случается в момент, когда понимаешь, что Деда Мороза не существует. В этот момент у очень многих меняется и отношение к книгам.
Одни читатели начинают говорить, что книгу надо оценивать отстраненно, смотря на нее с позиции языка, литературной техники, этических категорий, изображения духа времени… И такое видение может появиться достаточно рано — именно по этим соображениям один из моих близких друзей, прочитав в 10 лет “Мертвые души”, полюбил классическую литературу — впрочем, про этот взгляд на литературу мы поговорим чуть позже.
А другие готовы принимать книгу как “временную реальность”, существование они которой допускают на время чтения (или соответственно просмотра спектакля) в чисто развлекательных (либо воспитательных) целях (ярким примером чисто развлекательной книги, основанной на полной выдумке, является, конечно, “Наследник из Калькутты” Штильмарка), эта реальность может завлекать, и весьма сильно, вызывая заметный эмоциональный отклик, но вот закрывается последняя страница или опускается занавес, и эта реальность перестает существовать. Более того, если эта реальность временная, то она постепенно стирается и из памяти читателей — и не случайно многие художественные книги, образующие “временную реальность” (как, скажем, иные детективы), и издаются плохо, на низкосортной бумаге, словно книга годится быть прочитанной лишь один раз, брошенной в мусорный ящик и забытой. Конечно, именно это происходит со многими книгами — и не случайно многие авторы прошлого, в общем-то подчас и не очень далекого, быстро забываются — кто сейчас помнит книги таких писателей, как, например, Ф. Гладков, Панферов, Коптяева? Собственно, именно эффекту забвения мы и обязаны утверждением (являющим собой по сути “ошибку выжившего”), что раньше литература была лучше, ведь посредственные книги из прошлого забыты за исключением разве что слишком одиозных примеров типа стихов графа Хвостова, показывающих, “как не надо делать”, а вот посредственные современные книги способны быть на слуху довольно долго.
Помимо “временной реальности” встречается вариант, когда читатели воспринимают книгу как описание реальных событий, которые где-то происходили, и в таком случае кажется, что книга осмысленна примерно как историческая хроника событий в далекой стране. Так, в литературе 19 века было понятие “Руритания”, название типичной придуманной страны, и соответственно существовал жанр “руританский роман” — так как мелких европейских государств тогда насчитывались десятки, если не сотни, то всегда можно было утверждать, что дело происходит в подобной придуманной стране (в своем роде “эргодическая гипотеза”), типичным примером такой книги, вернее, ее экранизации, являются “Приключения принца Флоризеля”, где действие происходит в придуманной стране Бакардии, собственно, в духе Руритании можно трактовать и более поздние произведения разных авторов, от “Трех толстяков” до “Орсинийских историй”. И такое понимание осмысленно с одной точки зрения — оно переводит произведение из категории выдумки в категорию исторической хроники, повышая его значение в глазах многих читателей. Собственно, такой же подход применим и к НФ, учитывая гипотезы параллельных миров, имеющих вполне серьезную физическую основу в виде теорий мультиверса и струнного ландшафта. Впрочем, это решение явно устраивает не всех читателей — как минимум из-за того, что естествен вопрос: “Почему меня должны интересовать события, произошедшие в отдаленном от меня городе?” (и не важно, отдален этот город от читателя в пространстве или во времени), а возможно, что такой город вообще не найти на карте, как Старгород или Арбатов. Значит, нужен иной критерий осмысленности книги.
А вот понимать книгу отстраненно, анализируя ее с точки зрения языка и литературной техники, задаваясь ответом на поставленные в книге морально-этические проблемы, ища ответ на вопросы, поставленные современностью, и видя в книге описание современного автору мира (даже если автор пишет о прошлом или о придуманном мире), и отодвигая в сторону свои симпатии и антипатии — занятие, как известно, весьма почтенное. Более того, часто встречается убеждение, что именно такое понимание книг и является правильным или близким к идеалу — потому ли, что оно требует работы интеллекта, а эмоциональное восприятие книги может ее не требовать, потому ли, что кажется, что через такое изучение книги мы приближаемся к ее пониманию самим автором, потому ли, что морально-этические проблемы всегда считались очень важными, а язык явно или неявно считается главным критерием литературного таланта (явно превосходящим, скажем, необычность сюжета). Герои и миры становятся лишь инструментами автора для выражения своего таланта и решения литературной задачи (на этом мотиве настаивал Марсель Пруст, но над этим мотивом посмеялся Дуглас Адамс в “Автостопе”, описывая поэзию вогонов и мнение о ней ее же автора), а задаваться вопросами о дальнейшей судьбе Галадриэль, Тиля Уленшпигеля или даже Евгения Онегина кажется не более уместным, чем искать на карте мокрый луг Васильева или задаваться вопросом о характерах охотников на привале, написанных Перовым. А тот же Дон Кихот воспринимается лишь сатирическим персонажем, каких не бывает в жизни, написанным единственно с целью высмеять интерес к рыцарским романам, наподобие “хорошего мальчика” из соответствующего рассказа Марка Твена, полного благородных побуждений и терпящего провал за провалом, выписанного с целью высмеять детские назидательные истории.
Разумеется, воспринимать многие книги, прежде всего те, где никто не вызывает заметных симпатий, а именно к этой категории относятся многие произведения Гоголя и Чехова, литературный уровень которых неоспорим, и не только они, именно так, отстраненно — наиболее естественно. Но дело в том, что симпатии читателей к героям — явление вовсе не редкое и из-за этого отнюдь не достойное пренебрежения и едва ли заслуживающее осуждения. Более того, плохо выписанные герои не вызывают отклика у читателей и быстро забываются, поэтому кажущееся противоречие между художественной техникой и сюжетом заметно теряет силу.
Поэтому рождается следующий уровень понимания, вбирающий предыдущие — герои и мир книги снова оживают, переставая быть лишь инструментами автора. Но оживают на более высоком уровне — герои становятся символами, “вечными образами”, а значит, они появляются не только в книгах, из которых они произошли, но сходят с их страниц и приходят в мир вокруг (более того, психология показывает, что мозг способен одинаково сильно переживать события реального мира и события, описанные в книгах). И более того, читатели начинают узнавать этих героев в окружающих людях, а то и в себе. А это приводит к тому, что книжный мир оживает, и читатели становятся соавторами мира — так и вспоминается, как в одной из лекций музыковеда Ивана Соколова утверждалось, что у любого музыкального произведения не один автор — композитор, который его написал, а еще множество людей, от мастеров, изготовивших музыкальные инструменты, до зрителей, и то же вполне применимо к литературе. И это осмысленно — потому что без читателей книга не живет. А значит, качественный текст имеет способность перерасти в целый мир, и это касается не только НФ и фэнтези — об этом же говорит, например, успех дней Достоевского. И именно поэтому возможны “вечные образы”, и именно поэтому мы можем встретить в жизни и Дон Кихота, и Гамлета, и Пьеро с Мальвиной… а значит, и эльфов. Поэтому выдумка перестает быть выдумкой и начинает жить, и более того, согласно взгляду некоторых публицистов, миры вроде бы придуманные могут оказаться более реальными, чем мир обыденный, и они оживают благодаря читателям. И этот вывод кажется вполне осмысленным.
no subject
Date: 2026-01-12 12:52 pm (UTC)Мне кажется существенным сам запрос на оживление придуманных миров, на бегство в виртуальность. Почему сегодня присутствует такое желание - вот на что было бы интересно посмотреть.
no subject
Date: 2026-01-12 12:54 pm (UTC)no subject
Date: 2026-01-12 01:03 pm (UTC)no subject
Date: 2026-01-12 02:07 pm (UTC)