В продолжение темы о счастливых финалах
Feb. 28th, 2026 08:16 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
luz_das_estrelasВ дискуссии по предыдущему посту -- https://istanaro.livejournal.com/356465.html -- естественно появились два вопроса: 1) как тогда быть с тем: что очень большая часть литературы кажется в той или иной мере пессимистичной (как минимум потому, что часто в финале книги герои умирают)? 2) как определить, что такое счастливый финал?
По сути это тот же вопрос о выборе золотой середины между двумя крайностями, а именно, “прохладный сладкий чай”, как в известном рассказе Виктора Драгунского про Дениса Кораблева “Не пиф, не паф!”, и “чернуха”, предельной формой которой являются “рассказки” из пьесы Михалкова “Смех и слезы” — “Чудовище вида ужасного схватило ребенка несчастного…”. К тому же излишне оптимистические книги часто вызывают настороженное отношение у читателей (например, у ряда моих виртуальных знакомых — и при этом отнюдь не убежденных пессимистов — такую реакцию вызвала легкость, с которой решались сложнейшие проблемы в романе Г. Гуревича “Мы — из Солнечной системы”), тогда как излишне пессимистические книги вызывают такую настороженность все же реже. Конечно, по сути это известная проблема несимметричности между оптимизмом и пессимизмом, на которую я впервые стал обращать внимание, кажется, лет в 15 (тогда я формулировал эту проблему примерно так — почему отрицательная составляющая жизни привлекает большее внимание и оставляет больший след, чем положительная? Действительно, отрицательные события проще описывать, они оставляют более заметные последствия, они дольше помнятся, они вызывают более сильные эмоции и т.д.). И вероятно, именно в силу этой несимметричности пессимистические книги в каком-то смысле написать проще — как минимум потому, что “человек смертен”, а смерть главного героя — это, понятно, один из главных вариантов пессимистического финала.
Понятно, что предложения вроде “смотреть на книгу отстраненно, так чтобы судьба героев была менее важна, чем иные составляющие книги — язык и литературная техника, историческая достоверность, философские и этические проблемы, результаты мысленного эксперимента и другое” вполне правомерны (другое дело, что вследствие этого часть переживаний по поводу книги кажется бессмысленной, а то и неправильной, “инфантильной”, и с этим не хочется соглашаться — ведь стремление вводить “правильные эмоции” довольно неприятно). Понятно и то, что существование пессимистической литературы совершенно закономерно, и более того, вероятно, что именно тот факт, что в викторианскую эпоху говорить о смерти стало неприлично, привел к появлению характерного юмора на тему смерти, а после множества трагических событий XX века, наоборот, стало неприличным замалчивать тему смерти и страданий. А еще бывает, что читать о страданиях — нравится, по разным психологическим причинам (это может быть и ощущение, что страдания героев чем-то похожи на твои, и стремление пережить катарсис — разрешение какого-то своего внутреннего противоречия через переживание разрешения внутреннего противоречия героя, и ощущение, что описание страданий необходимо для того, чтобы повествование было правдивым…). Но совершенно естественно и то, что именно пессимизм литературы и культуры привел к тому, что слова хоббита Бильбо “Книги должны хорошо кончаться” воспринимаются как определенный вызов, а идея Эстель вышла за рамки собственно мира Толкиена. И совершенно естественно и то, что хороший конец все же хочется встретить, потому что в искусстве мы хотим встретить свои мечты и надежды — встретить как минимум не в меньшей мере, чем свои тревоги.
И тогда естествен вопрос: что можно считать “хорошим концом”, не предъявляя книге надуманных, а то и почти невыполнимых требований, способных превратить ее в “прохладный сладкий чай”, а наоборот, поднимая ее ценность? Может быть удивительным, но вероятно, лучший ответ на этот вопрос следует из книг Толкиена. И этот ответ — Эстель, ключевое понятие мира Толкиена. Это не просто надежда на то, что “все будет хорошо” (которая следует из многих “обычных” оптимистических книг, не исключая и уже упомянутый роман “Мы — из Солнечной Системы”), это нечто большее, и формально определить Эстель трудно, ее можно только почувствовать. И более того, в очень многих книгах, которые, как может показаться, кончаются плохо, потому что умирает главный герой, Эстель по-настоящему есть. И именно к это категории относится и “Дон Кихот” — потому что у читателя остается явное ощущение, что хоть главный герой и умер, но вслед за ним придут другие, которым отозвались идеалы Дон Кихота (и может быть, по сути уже из самого текста книги следует, что Дон Кихот стал превращаться в “вечный образ”), и “Овод”, потому что не просто моральная победа осталась за главным героем, но и цель, к которой стремился главный герой — объединение Италии — была достигнута, и “Слово для леса и мира одно”, где борьба Раджа Любова за прекращение разграбления планеты Атши увенчалась успехом, хоть сам Радж Любов и погиб. И конечно, к этой категории относятся и “Хроники Нарнии” (и да, конечно, в противовес этому стоит сказать, что большая часть счастливых финалов — все же не Эстель, а Амдир, “надежда на то, что все будет хорошо”).
Конечно, в этом месте хочется задать вопрос — а как Эстель считается с тем, что в самом “Властелине колец” и эра волшебства закончилась, и герои постепенно или умирают, или уходят за Море (что по сути довольно близко)? Но здесь ответ простой — не будем забывать, что, в-1-х, “Властелин колец” написан с позиции хоббитов, которые от волшебства были, как известно, весьма далеки, поэтому, может быть, грусть хоббитов была, может быть, меньше, чем грусть читателя (и Сэм в финале говорит “Ну вот я и вернулся”), в-2-х, окончание эры волшебства было нужно, чтобы создать “мост” между миром сказки и нашим миром, а главное, в-3-х, если считать, что уход Трех Колец — это аллюзия на Вознесение, то не стоит забывать слова: “Я с вами во все дни до скончания века” (Мф. 28, 20).
А какие финалы следует считать плохими? Те, от которых остается ощущение безысходности. Те, где не просто терпит поражение (а в пределе — гибнет) любимый герой, но и его дело терпит крушение (беспозитивные книги, в которых не нравится никто из героев — отдельная тема). То есть — те, в которых нет никаких намеков на Эстель. Примерами таких книг можно считать романы о глобальных катастрофах и некоторые антиутопии. Нужны ли такие финалы? Да. Могут ли они вызывать неприязнь у читателей? Тоже да. А вывод тот же -- в искусстве мы фактически ищем и находим себя.
Автор признателенlr_eleran за интересную дискуссию.
По сути это тот же вопрос о выборе золотой середины между двумя крайностями, а именно, “прохладный сладкий чай”, как в известном рассказе Виктора Драгунского про Дениса Кораблева “Не пиф, не паф!”, и “чернуха”, предельной формой которой являются “рассказки” из пьесы Михалкова “Смех и слезы” — “Чудовище вида ужасного схватило ребенка несчастного…”. К тому же излишне оптимистические книги часто вызывают настороженное отношение у читателей (например, у ряда моих виртуальных знакомых — и при этом отнюдь не убежденных пессимистов — такую реакцию вызвала легкость, с которой решались сложнейшие проблемы в романе Г. Гуревича “Мы — из Солнечной системы”), тогда как излишне пессимистические книги вызывают такую настороженность все же реже. Конечно, по сути это известная проблема несимметричности между оптимизмом и пессимизмом, на которую я впервые стал обращать внимание, кажется, лет в 15 (тогда я формулировал эту проблему примерно так — почему отрицательная составляющая жизни привлекает большее внимание и оставляет больший след, чем положительная? Действительно, отрицательные события проще описывать, они оставляют более заметные последствия, они дольше помнятся, они вызывают более сильные эмоции и т.д.). И вероятно, именно в силу этой несимметричности пессимистические книги в каком-то смысле написать проще — как минимум потому, что “человек смертен”, а смерть главного героя — это, понятно, один из главных вариантов пессимистического финала.
Понятно, что предложения вроде “смотреть на книгу отстраненно, так чтобы судьба героев была менее важна, чем иные составляющие книги — язык и литературная техника, историческая достоверность, философские и этические проблемы, результаты мысленного эксперимента и другое” вполне правомерны (другое дело, что вследствие этого часть переживаний по поводу книги кажется бессмысленной, а то и неправильной, “инфантильной”, и с этим не хочется соглашаться — ведь стремление вводить “правильные эмоции” довольно неприятно). Понятно и то, что существование пессимистической литературы совершенно закономерно, и более того, вероятно, что именно тот факт, что в викторианскую эпоху говорить о смерти стало неприлично, привел к появлению характерного юмора на тему смерти, а после множества трагических событий XX века, наоборот, стало неприличным замалчивать тему смерти и страданий. А еще бывает, что читать о страданиях — нравится, по разным психологическим причинам (это может быть и ощущение, что страдания героев чем-то похожи на твои, и стремление пережить катарсис — разрешение какого-то своего внутреннего противоречия через переживание разрешения внутреннего противоречия героя, и ощущение, что описание страданий необходимо для того, чтобы повествование было правдивым…). Но совершенно естественно и то, что именно пессимизм литературы и культуры привел к тому, что слова хоббита Бильбо “Книги должны хорошо кончаться” воспринимаются как определенный вызов, а идея Эстель вышла за рамки собственно мира Толкиена. И совершенно естественно и то, что хороший конец все же хочется встретить, потому что в искусстве мы хотим встретить свои мечты и надежды — встретить как минимум не в меньшей мере, чем свои тревоги.
И тогда естествен вопрос: что можно считать “хорошим концом”, не предъявляя книге надуманных, а то и почти невыполнимых требований, способных превратить ее в “прохладный сладкий чай”, а наоборот, поднимая ее ценность? Может быть удивительным, но вероятно, лучший ответ на этот вопрос следует из книг Толкиена. И этот ответ — Эстель, ключевое понятие мира Толкиена. Это не просто надежда на то, что “все будет хорошо” (которая следует из многих “обычных” оптимистических книг, не исключая и уже упомянутый роман “Мы — из Солнечной Системы”), это нечто большее, и формально определить Эстель трудно, ее можно только почувствовать. И более того, в очень многих книгах, которые, как может показаться, кончаются плохо, потому что умирает главный герой, Эстель по-настоящему есть. И именно к это категории относится и “Дон Кихот” — потому что у читателя остается явное ощущение, что хоть главный герой и умер, но вслед за ним придут другие, которым отозвались идеалы Дон Кихота (и может быть, по сути уже из самого текста книги следует, что Дон Кихот стал превращаться в “вечный образ”), и “Овод”, потому что не просто моральная победа осталась за главным героем, но и цель, к которой стремился главный герой — объединение Италии — была достигнута, и “Слово для леса и мира одно”, где борьба Раджа Любова за прекращение разграбления планеты Атши увенчалась успехом, хоть сам Радж Любов и погиб. И конечно, к этой категории относятся и “Хроники Нарнии” (и да, конечно, в противовес этому стоит сказать, что большая часть счастливых финалов — все же не Эстель, а Амдир, “надежда на то, что все будет хорошо”).
Конечно, в этом месте хочется задать вопрос — а как Эстель считается с тем, что в самом “Властелине колец” и эра волшебства закончилась, и герои постепенно или умирают, или уходят за Море (что по сути довольно близко)? Но здесь ответ простой — не будем забывать, что, в-1-х, “Властелин колец” написан с позиции хоббитов, которые от волшебства были, как известно, весьма далеки, поэтому, может быть, грусть хоббитов была, может быть, меньше, чем грусть читателя (и Сэм в финале говорит “Ну вот я и вернулся”), в-2-х, окончание эры волшебства было нужно, чтобы создать “мост” между миром сказки и нашим миром, а главное, в-3-х, если считать, что уход Трех Колец — это аллюзия на Вознесение, то не стоит забывать слова: “Я с вами во все дни до скончания века” (Мф. 28, 20).
А какие финалы следует считать плохими? Те, от которых остается ощущение безысходности. Те, где не просто терпит поражение (а в пределе — гибнет) любимый герой, но и его дело терпит крушение (беспозитивные книги, в которых не нравится никто из героев — отдельная тема). То есть — те, в которых нет никаких намеков на Эстель. Примерами таких книг можно считать романы о глобальных катастрофах и некоторые антиутопии. Нужны ли такие финалы? Да. Могут ли они вызывать неприязнь у читателей? Тоже да. А вывод тот же -- в искусстве мы фактически ищем и находим себя.
Автор признателен
lr_eleran за интересную дискуссию.
